Художница Оля Пегова, участница нескольких курсов БчП, рассказала нам о своей практике и о том, что в ней часто остается невидимым. Это борьба с перфекционизмом, уязвимость проектов на ранних стадиях, сопротивление материала. А еще — архивы идей, трудности письма и поддержка сообщества.

— С какими темами и медиа ты работаешь?

— В последние годы меня прежде всего интересует культурная и историческая память — происходящее в мире сделало особенно острым чувство необходимости говорить и помнить о трудном наследии. Я исследую то, как непроработанные коллективные травмы влияют на настоящее и формируют будущее.

Например, проект «Свидетели» посвящен памяти жертв Большого террора в СССР. В этом проекте мне было важно обратиться к памяти через телесность, материальность и процессуальность — проживание самого процесса многолетнего создания произведений в одном из мест расстрела и захоронений. Это и определило форму проекта — инсталляция, которая задействует разного размера цианотипии на фанере и элементы перформанса.

Идея «Натюрморта», другого проекта о памяти, возникла под впечатлением от Донского колумбария. Плотно расставленные урны, предметы советского быта и искусственные цветы создавали насыщенное пространство, где граница между личным и коллективным словно растворялась. Это казалось не местом завершения, а скорее живым архивом — перегруженным, анонимным, наполненным утратами и ритуальной повседневностью.

— Фотография была твоим первым медиумом, верно?

— Да, какое-то время я занималась документальной фотографией, но быстро поняла, что этот язык не совсем подходит для моих высказываний.

В своем первом проекте «Кунштюк» я работала с цифровой ретушью и манипуляцией изображением, используя эти методы как инструмент для передачи эмоционального опыта. Так я поняла, что фотография стала для меня медиумом, который можно трансформировать и расширять, а не только использовать как прямую документацию. Она остается для меня привычным способом мышления, но я чувствую в ней бо́льшую свободу. Я могу использовать фото в качестве лишь одного из элементов проекта или обратиться к альтернативным фотографическим процессам (например, цианотипии).

— Бывает ли, что медиум начинает тебе мешать — и если да, что ты с этим делаешь?

— В начале работы над «Свидетелями» я столкнулась с тем, что не могу добиться желаемого результата в цианотипии. Отпечатки ветвей получались разной интенсивности и оттенка синего из-за меняющегося освещения и разной впитываемости раствора в поверхность.

В этом проекте для меня было важно, чтобы изображения проявлялись без моего прямого участия, только под воздействием солнца, но в тоже время, я хотела получать прогнозируемый итог. Я много экспериментировала и делала эскизы, из-за моего перфекционизма принять неконтролируемый результат оказалось непросто.

Для меня «Свидетели» в целом по многим причинам — очень сложный морально проект. Но он научил меня понимать и принимать то, что не получается все полностью контролировать. Сейчас я рассматриваю непредсказуемость конечного изображения как логичную и одну из самых важных частей работы.

— Расскажи о самом процессе создания проектов. Какие методы, идеи, способы думать приходят первыми, а что появляется позже? Как твой подход к работе менялся со временем?

— С самого начала и на всех стадиях проекта — от идеи до экспонирования — я постоянно рефлексирую. Я составляю мудборды и майнд-карты, делаю эскизы и подробную документацию, собираю списки контактов, и эта внутренняя работа накапливается в больших архивах.

Я работаю с самыми разными источниками — от чтения научных статей и книг до погружения в цифровые карты и художественные фильмы и полевых исследований (я много хожу по музеями и экскурсиями, например). Меня также сильно вдохновляет практика других художников.

Эти процессы были со мной с самого начала, но именно исследовательская и рефлексивная части усилились со временем, потому что я начала работать со все более сложными темами.

— Как у тебя складывалось понимание того, что такое художественное исследование?

— Для меня художественное исследование — это работа с множеством нарративов и художественных методов. Прежде, чем прийти к итоговой форме, я провожу большой ресерч.

Раньше я не определяла эту часть практики как «художественное исследование» — казалось, что это скорее этап предподготовки проекта. Но в процессе работы над «Свидетелями» я столкнулась с огромным объемом информации и используемых мной методов и осознала масштаб проделанной работы. Исследование стало не подготовительным действием, а основной частью проекта.

— Был ли момент, когда ты почувствовала, что твоя практика «собралась» или наоборот, что она перестала собираться в единое целое?

— Прямого поворотного момента не было. С самого начала я хотела работать с социально ангажированным искусством и верила, что искусство может что-то менять, пусть даже немногое. В начале у меня было очень много идей для проектов, которые казались важными, но в последние четыре года я постепенно пришла к тому, что действительно имеет для меня значение — память и трудное прошлое. Произошло переосмысление, не только моей художественной практики, но и всего того, что происходит вокруг. Многое потеряло для меня важность и актуальность.

Это переосмысление выразилось и в моей работе. Материальное воплощение и процессуальность стали основополагающими аспектами моей художественной практики. Проекты, над которыми я сейчас работаю, стали для меня возможностью осмыслить возвращающееся прошлое и наделить его образом и формой.

Сейчас у меня действительно есть ощущение, что в моей практике «все собралось». И, хотя я по-прежнему склонна к бесконечной рефлексии и самокритике, я чувствую, что делаю именно то, что считаю важным.

— Есть ли у тебя ощущение, что институции и галереи «читают» твою работу так, как ты бы хотела, или всегда есть расхождение?

— Всегда есть риск, что твоя работа может быть интерпретирована не совсем так, как задумывалось, особенно в групповых проектах, где многое зависит от кураторского высказывания и общего контекста. Для меня в таких случая важно отстаивать ключевые позиции, без которых произведение не может существовать.

Я стараюсь предоставлять достаточно материалов по проекту, следить за предвыставочным процессом: экспликации, печать, оформление, экспонирование и т.д.

У меня еще небольшой выставочный опыт, и бывало всякое. Особенно тяжело показывать проект на ранних стадиях — позже прежняя выставочная форма может перестать работать и это часто потом фрустрирует.

— Какие у тебя отношения с письмом?

— Сложные. Мне всегда хочется «спрятаться» за позицию «я визуальная художница» и трудно структурировать мысли в формате текста.

Я годами пишу стейтменты, постоянно их переписываю, даже когда кажется, что пришла к итоговому варианту. Еще я часто просто не успеваю фиксировать мысли письменно, и поэтому недавно начала делать голосовые заметки, которые затем переслушиваю и выписываю ключевые идеи.

Мне очень помогло упражнение «плохой текст» на курсе «Больше чем проект»: даешь себе установку, что пишешь заведомо «плохой текст» и отпускаешь перфекционизм и гиперконтроль. И так мысли начинают формироваться легче.

— Легко ли тебе говорить о своей работе на artist talks, публично? О чем ты обычно говоришь, а о чем — нет?

— Я люблю публичные выступления, но они даются мне нелегко. Каждый раз это сильная тревога, хотя с практикой становится легче.

Готовясь к artist talk, я думаю о том, что было бы интересно услышать самой — обычно это этапы работы и невидимые части художественного исследования.
Это редкая и ценная возможность подробно рассказать о внутренних процессах практики и работы над проектом, а для аудитории — возможность прожить с художницей весь путь проекта от первой идеи до финальной формы.

Самое сложное — обсуждать проекты, которые находятся в активной стадии. Я верю, что обратная связь важна и полезна на всех стадиях работы, но мысль о том, что «сырой» проект могут увидеть и запомнить не в том виде, вызывает сильное внутреннее напряжение.

— И что для тебя важно в художественном образовании как для художницы, а не как для студентки?

— Для меня очень важно сообщество. Поддержка коллег и коллежанок, обмен опытом, экологичная обратная связь — это огромная «суперсила».

Мне интересно узнавать про практику других художников и художниц, особенно в других медиумах, это вдохновляет и дает новый опыт.

Мне кажется, что в моменты обучения мы часто уязвимы, потому что пробуем новое. Но экологичная среда, где можно получить конструктивную обратную связь, поддержку и принятие, помогает воспринимать критику как возможность для роста.